Агнюс Янкявичюс: Я не занимаюсь обслуживанием литературы

Фото из личного архива А. Янкявичюса

26 и 27 октября Русский драматический театр Литвы (РДТЛ) приглашает зрителей на премьеру спектакля «Идиот». Свою сценическую версию по романам Федора Михайловича Достоевского «Идиот» и «Бесы» предъявит суду публики постановщик спектакля и автор инсценировки режиссер Агнюс Янкявичюс. Автор сценографии – художница Лаура Луйшайтите, музыку к спектаклю подобрал сам режиссер, автор видеопроекций – Римас Сакалаускас, художник по свету – Вилюс Вилутис.

В спектакле играют артисты труппы РДТЛ Валентин Круликовский (князь Лев Николаевич Мышкин), Валентин Новопольский (Парфен Рогожин), Евгения Гладий (Настасья Филипповна). В других ролях – Тельман Рагимов, Артур Своробович, Александр Канаев, Максим Тухватуллин, Вячеслав Лукьянов, Андрюс Дарела.

Предлагаем вашему вниманию некоторые мысли постановщика Агнюса Янкявичюса на темы будущего спектакля.

Идея возникла в степной столице

Честно говоря, я не задумывался, насколько нынче актуален роман «Идиот». Но я могу рассказать, как эта мысль вообще зародилась. Она возникла в 2017 году в Астане, столице Казахстана, куда я отправился осуществлять постановку «Анны Карениной» Льва Толстого в тамошнем Русском драматическом театре им. М. Горького. Неожиданно я там столкнулся с довольно странным природным явлением, какого хотелось бы избежать. Покидая Литву, я уже ощущал дыхание весны, начал таять снег, а когда прибыл туда, оказался среди сугробов с человеческий рост, в жуткую вьюгу, и было впечатление, что время меня отшвырнуло вспять. Было неприятно – обратно в зиму…

Астана – город своеобразный, довольно странный, всего двадцать лет, как он построен. Это первый мной увиденный город без района «старого города». У него нет центра, он как бы разбросан островами. Вокруг одна степь, земли много, и не приходится ее учитывать. Как город это место довольно тоскливое, возникшее как бы «в складчину», без своей истории, без «ауры», напоминающее перрон вокзала с его непостоянными обитателями. Премьера состоялась во второй половине апреля, и неделю до того была глубокая зима, а затем за один день потеплело и все вдруг растаяло. Так как в том степном городе особенно не разгуляешься, и желания гулять особого не было, потому я бывал лишь на репетициях или в гостинице. Возвращался к себе в белый номер, мучился от бессонницы из-за разницы во времени, и ночью как бы погружался в белую клоаку. Уставившись на белые стены, я погружался в воспоминания, поэтому все то свое путешествие  называю «кармическим». И тогда возникла мысль об «Идиоте», что тот герой романа, Мышкин, он тоже в каком-то смысле замкнулся на черноте собственного сознания, а внутри у него – нечто белое, в котором он себя готовит, лелеет себя для того выхода наружу, к людям. Такой я ощутил импульс, ассоциацию моего собственного положения с «Идиотом».

Разобраться в трясине «Идиота»

Когда я стал погружаться в роман и анализировать его, то выявилось, что там бесконечное множество всяких первичных и вторичных тем, изложенных весьма хаотично. Я бы назвал это трясиной и игрой, когда тебя бросают в незнакомой местности, и самому надо ориентироваться, как найти путь домой. Когда я стал сочинять инсценировку, в результате получился социальный памфлет. Я старался, чтобы форма была экспериментальной. В определенное время складывается некая общественная форма, и вдруг в нее попадает абсолютно чуждый организм. Он ничего здесь не знает, но жаждет слиться с ней. У него есть лишь литературное представление обо всем том, совершенно нереальное. Это о том, что происходит, когда наша рутинная повседневность сталкивается с чем-то нереальным, с условно-реальным, с иллюзиями и чаяниями?

Хотя спектакль определен как вариация на темы «Идиота» и «Бесов», но мне думалось назвать его «представлением – праздником». Здесь и день рождения, и свадьба на подходе… и все исчезает в пламени…

Каким образом так получилось, что в тексте инсценировки больше моих слов, чем авторского текста Достоевского? На самом деле очень сложно все втиснуть в одну колею. Чтобы пересказать весь роман, потребовалось бы десять дней на сцене, да и смысла я не вижу в этом. Лучше читать роман, а не смотреть спектакль.

Спектакль – это, все-таки, очень автономное произведение. Встреча с литературой схожа с тем, когда встречаются разные люди, которые сохраняют свою самостоятельность и остаются тем, что они из себя представляют; разве что им удается воспринять чужие эмоции, впечатления, ассоциации. Так они или обогащают друг друга, или наносят урон, но не уподобляются друг другу, не прислуживают, а сотрудничают.

Придерживаюсь этого принципа, когда сочиняю инсценировки литературных произведений: я не обслуживаю литературу, и она не обслуживает меня. В драматургическом плане роман «Идиот» очень «недраматургичен». Поэтому я предпринял некоторые действия, чтобы драматургия возникла, слиплась в конгломерат. Некоторые линии персонажей романа, их натуры, их предназначения, как они описаны в романе, – все это сильно видоизменилось или сохранилось как упоминание, и в речах уже иные слова, чем в романе. Например, внимательный читатель Достоевского легко определит, что из уст Настасьи Филипповны звучит текст не из «Идиота», а из «Бесов».

Интуитивный подбор актеров

Мне не впервой работать в Русском драмтеатре Литвы, так что я хорошо знаком с актерами. Ставлю здесь уже четвертый спектакль, но по русской классике – лишь первый. Кое-кто мне до сих пор был незнаком, например, Тельман Рагимов, отчасти Артур Своробович, которого пришлось наскоро вводить в «Лед». Новыми для меня стали и Максим Тухватуллин, и Андрюс Дарела. Так что почти половина исполнителей мне до сих пор не знакома. Эту постановку называю «блицкригом». Это очень нелегко и для актеров, и для меня, но стараемся о том не думать, времени в обрез, просто занимаемся творчеством.

Как я подобрал исполнителей главных ролей – Рогожина, Мышкина и Настасьи Филипповны – В. Новопольского, В. Круликовского и Е. Гладий? Сделал это по наитию. Для меня интереснее подбирать таких актеров, которые стали бы неожиданностью для зрителей. Ведь вокруг классических произведений, таких как «Анна Каренина», «Идиот», «Преступление и наказание» и их персонажей, витает уйма всяких легенд, мифологических и эзотерических мнений, которые не имеют ничего общего с реальностью и приносят один лишь вред.

Когда работаю над спектаклем, я никогда не стремлюсь к тому, чтобы актеры или иные люди стали трансляторами моих идей. Это было бы нечестно по отношению к ним, т. к. получилось бы, что они меня обслуживают. С другой стороны, мне было бы совершенно неинтересно, если бы десяток людей со сцены вещали, что Янкявичюс думает об «Идиоте».

Мне интересно создавать ситуации, которые бы будоражили. Поэтому мне думается, что моя функция как некого третьего или коммутатора, который нарочно сочиняет какие-то сцены, идеи или мысли таким образом, чтобы они задевали зрителей, задавали вопросы. Цель в том, чтобы возбудить некое ассоциативное поле, задействовать впечатления и т. д. Но чтобы что-то провозглашать… Сцена ведь не медицинский кабинет, и я не ставлю диагноз. Я лишь создаю зону игры с разными возбудителями, чтобы между спектаклем и зрителем возникло пространство, где для каждого зрителя как личности может возникнуть третья истина. Ведь я ничего не знаю о зрителях, и это было бы глупостью с моей стороны относиться к ним как к объекту, которого следует вывести на путь истинный. Это было бы абсолютно бесперспективно.

Не устарел ли Достоевский? В некоторых смыслах он точно не стареет, хотя его лексика очень старинная. Я сам прочел «Идиота» сравнительно недавно, после школы. До того читал произведения Достоевского, но «Идиот» меня все время отталкивал. Это очень деструктивный материал, мне было трудно за него взяться.

Что спасет мир?

Что спасет мир – красота, культура, творчество, любовь, неведомые спасители? Люди сами себя спасут, конечно, те, кто к этому стремится. И христианство здесь ни при чем, дело в элементарном инстинкте самосохранения. В спектакле много речей о самоубийстве, что свидетельствует в определенной степени о чувстве безысходности, пустоты, бессмысленности. Ощущение бессмысленности ужасно, оно мощно и беспощадно, как заболевание раком. Выживут лишь сильнейшие, а сильный человек – это, по-моему, тот, кто способен услышать другого. А глухие, кто не в состоянии слышать других, – те исчезнут, и неважно, как, наяву или нет. Для меня важно одно: если люди жертвуют ради меня своим временем, то я, в свою очередь, обязан сделать так, чтобы это время не терялось впустую. Как физическое лицо я на это способен. Остальные пусть заботятся о себе и о своем ближнем. Не верю ни в каких народных спасителей «сверху».  Те сверху нам навязываемые вещи как раз являются сигналом для масс, что как бы не следует более ни в чем проявлять своеволие, так как иные все за нас решат. Все это на руку лишь тем, кто стремится манипулировать – политикам, религиозным лидерам и пр. Для меня это неактуально. По-моему, это очень вредно, т. к. так возникает множество фейковой (т. е. лживой) информации, новые фейковые идеалы, которые в себе не имеют ни капли идеального и являются лишь пропагандой. Я не поддерживаю ни патриотизм, ни глобализацию, так как все это есть фикция, т. е. совершенный ноль.

О вероисповедовании

До лет тридцати я был уверен, что верую в Бога, но позже возникли какие-то сомнения, и на сей день даже не знаю, верующий я или нет – во всяком случае, как я это себе представлял до того. О вере я размышляю несколько иначе, чем принято. Не следует постоянно размышлять об облаках, жить с задранной головой, потому что тогда перестанешь замечать, что происходит вокруг. Ибо ты живешь здесь и ты нужен именно здесь. Если истиной является то, что все мы созданы по образу Господнему, то это значит, что Бог есть в каждом из нас, и каждый из нас по-своему божественен. Совокупность всех семи миллиардов людей и есть Бог. Я посвящаю свою жизнь другим, а посвящать другим часть своей жизни означает творчество. И мои речи – это тоже некое творчество, и творчество есть единственное явление божественности, которая есть в человеке. Не в молитвах, а в поступках. А ежели Бог есть в нас, то он есть и промежду нами, когда мы позволяем друг другу быть начистоту.

О боли и страхе

Настасья Филипповна говорит: «Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит». Боль возникает тогда, когда что-нибудь возникает против воли человека, а это всегда возникает, ибо рядом всегда есть кто-то со своей волей. А страх возникает, ибо ты не Бог и не в состоянии увидеть, что сбудется завтра. Неизвестность, беспокойство по поводу своей значимости в глазах других, недоверие, отсутствие опоры, невозможность осознать свое предназначение… По-моему, мы здесь возникаем лишь для того, чтобы определили свое предназначение, которое нам суждено выполнить. Изо всех живых существ один лишь человек способен ощущать свою тщетность по поводу того, почему он такой или иной.

Потому в своих спектаклях я не стараюсь заявлять факт, что мне кажется и как. В этом времени и в этом окружении на меня воздействуют определенные раздражители, которые я воспринимаю и передаю. Поэтому мне не кажется естественным, когда мои спектакли играются так долго, десять или пятнадцать лет. Время меняется, раздражители – тоже. За то время мне бы больше хотелось что-нибудь новое сотворить.

Записала Лаура Пачтаускайте.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.