«В ПРЕДЛАГАЕМЫХ ЖИЗНЬЮ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ»

На вопросы Александра Радашкевича отвечает Юрий Кобрин

Журнал «Эмигрантская лира» №3. (Бельгия). В сокращении.

А.Р.: Сегодня ты признанный и известный поэт, носитель орденов, почетных званий и ученых степеней, твои стихи переведены на многие европейские языки, но там, в начале творческого пути, видится хрестоматийная фигура твоего учителя и мэтра Арсения Тарковского, первую встречу с которым описал в эссе «Ализариновые чернила». Как он видится тебе сегодня, сквозь дымящие руины эпох и прозрачные вереницы отошедших поколений?

Ю.К.: Я вижу его одиноким. Он сидит под сиреневым осыпающимся кустом. Капли росы, сбрасываемые ветром, холодят кисть руки, опирающейся на трость. И культя левой ноги, которую ампутировали после ранения разрывной пулей шесть раз, снова ноет, как и душа, что подвергалась немилосердной вивисекции многажды. И с сухих губ шелестяще слетает: «Соберите мой воск поутру, и подскажет вам эта страница, как вам плакать и чем вам гордиться». Он ушел от нас на излете майского месяца в 1989 году, не зная о кровопролитии в Чечне и Таджикистане, Молдове и Нагорном Карабахе, о грузинско-абхазско-осетинско-русском конфликте, пепел Одессы еще не стучал в сердце, а отчий Елисаветград-Кировоград не привечал вдов с сиротами, погибших под Луганском. Он бы принял в изнывающую душу всех как в сад Господень, потому что «… призван к жизни кровью всех рождений». Да, «не светятся больше ночами два крыла у меня за плечами», что ж, это так, но все-таки «Обитает горящее слово пророка, //И Адамову тайну я чудом открыл». И в этом печаль. И одиночество.

Вот этим можно и закончить, если бы не уточнение. С чей-то легкой руки меня стали величать «учеником», а Арсения Александровича — моим «учителем». Но это не так. Просто он хорошо ко мне относился, как и Татьяна Алексеевна Озерская, его жена и ангел — хранитель. А.А. дал мне рекомендацию в Союз писателей в 1966 году, подтвердив ее через семь лет. Был он для меня старшим глубокоуважаемым другом, человеком чести, образцом личностного поведения в предлагаемых жизнью обстоятельствах. По мере сил стараюсь такому поведению следовать. Не всегда получается. Но это уже изъян моей биографии…

А.Р.: Назови, пожалуйста, другие главные встречи жизни, тех, кто сыграл ощутимую роль в твоих духовных и творческих исканиях.

Ю.К.: Ну, уж духовных, ну, уж творческих… Я как слышу, когда говорят: «Мое творчество, мои искания…», так и хочется таким «волнительным культуроносцам» шмазь

сотворить. Не веришь ни одному слову. Ощутимую роль сыграли книги. И перечислять авторов не стану. У каждого своя полка, и в разные годы разная. А встречи с людьми были, конечно. Одни производили впечатление и запомнились, другие прошли «стороной, как проходит косой дождь».

Я дружил с Василем Быковым, с которым познакомился лет пятьдесят назад в Гродно. Оказался я в этом городе после «рейда» писательского десанта по погранзаставам, где мы – «литовский Есенин» удивительный поэт-фронтовик Паулюс Ширвис и Герой Советского Союза заведующий отделом редких книг Республиканской библиотеки Вацловас Бернотенас, твой покорный слуга — разговаривали с «зеленофуражечниками» о литературе, читали стихи. Такая вот шефская работа у писателей была. После того, как намотали сотни километров на «газиках» и сорвали глотки на выступлениях, начальство погранотряда и областное партруководство в нашу честь закатило банкет. После двух-трех тостов, бессмысленно-торжественных за партию и т.д., возгласами: «До дна!», мы с Василем отставили семидесятипятиграммовые хрустальные стопки, переглянулись, выскользнули из-за стола и ушли в ночной город, где и пробродили часа три, беседуя на бередящие нервы темы. Василь сразу предложил перейти на «ты», несмотря на его двадцатилетнее по возрасту старшинство и на четырехлетнюю Отечественную войну.

Впрочем, ему тогда и сорока лет не было. В 1964 году, когда местная русскоязычная пи-

сательская «общественность» намертво вцепилась мне в горло, и лишила работы, позвонил я Быкову, и он коротко сказал: «Приезжай». И вот мы сидим в его скромной квартирке под номером 30 на улице Свердлова, 18, и я повествую о своих злоключениях в республиканской газете, где стукачество, завистничество, подсиживание были нормой среди сотрудников и демонстрацией преданности редакционному руководству. «Плюнь и разотри. Меня, знаешь, как стараются правильно писать научить? И что? Честного писателя всегда при всех режимах травили и травить будут. Вспомни историю от Пушки-на — Лермонтова до наших дней. Найди, хоть одного неоплеванного литератора чиновной бездарью, или, так называемой, творческой, возмущенной «общественностью»! Давай перебирайся к нам. Работу в «районке» замом гарантирую». Мы посидели, почитали другу стихи, я свои, он мне отрывки из поэмы Андрея Вознесенского «Оза», что меня, признаться, удивило. Я тогда воспринимал Василя как автора только «Третьей ракеты» и «Альпийской баллады» и никак не мог думать, что ему могут, в отличие от меня, молодого, нравиться такие «модерновые» стихи. Ан, нет, он был и тоньше, и образованней, и интеллигентней, чем казался на первый взгляд этот внешне простой вчерашний офицер-работяга, изведавший ратный труд от Западного фронта до самых Курильских островов. Поэзию суровый прозаик знал отменно и вкусом обладал самым изысканным. А впереди у него были знаменитые повести, принесшие ему мировую славу и гонения в печати на родине. В Беларусь я так и не уехал, обстановка дома кое-как «устаканилась», но признательность Василю за дружеский порыв в тягостные для меня дни сохранил по сей день. Встречались мы затем и в Минске, и в Москве, и в Вильнюсе, переписывались, обменивались мнениями: я о его прозе, он о стихах. В моем архиве сохранились письма от Василя, помеченные аж 1964 годом! В 1984 году в день его 60-летия послал ему, временно обласканному властями, уже Герою Социалистического Труда, телеграмму: « Василь, мужество твоих книг делает нас лучше. Юрий». Очень жалею, что не удалось его познакомить с Константином Воробьевым. Они были одной группы крови, схожей воинской и литературной судьбы. Через меня передавали друг другу приветы, а вот не встретились. Вильнюсец ушел из жизни в 1975 году, прах вдова и дочь с сыном, после распада государства, увезли на родину в Курск, и о его жизни в Литве напоминает мемориальная доска, которую, после четырехлетних натисков на горисполком, мне удалось установить на доме, где жил этот выдающийся русский писатель, в 1979 году. Если б тогда на плите написали, что писатель был командиром партизанской группы во время Великой Отечественной войны, то затем доску в порыве национального самосознания сбили бы. А так висит пока, потемневшая, иссеченная временем…

Вот такие люди и подавали пример держать спину прямо. Не стихи учили писать, а сохранять порядочность, не елозить словом, которое потом и топором не вырубишь. Помню встречу с Борисом Слуцким, написавшем внутреннюю рецензию на мой первый сборник стихов «Очереди за небом», изданный в Вильнюсе в 1966 году, «сидение» за общим столом в Дубовом зале ЦДЛа. Сегодня могут и не поверить, что мирно чокались за ним такие на сегодняшний день антиподы как Давид Самойлов, Станислав Куняев, Борис Слуцкий, Игорь Шкляревский и я, внимающий с должным пиететом поэтической элите, не совсем скромный провинциал из Литвы. Либералы и традиционалисты еще не вгрызались с остервенением друг в друга, а пережевывали, язвя над визави, бифштексы с кровью под «Столичную». Ну, и, конечно, тут же шли беседы о литературной кухне. Запомнилось, что поперхнулся, когда услышал: Шкляревский до 600-800 строк в день переводит! Я-то, бедолага, максимум строк сорок осилить мог. И то, как после разгрузки вагона себя чувствовал. А тут шестьсот-восемьсот! Сейчас, правда, думаю, привирал неугомонный. Но тогда поверил. Устыдился. И лет пять переводами не грешил. Кстати, подошел он к нашему столику и поздоровался весьма своеобразно:

— Здравствуйте, Борис Абрамович! (Это Слуцкому).

— Добрый вечер, Давид… (Это Самойлову).

— Привет, Стасик! (Это Куняеву).

— Здрассьте, юноша из Вильнюса. (Это – пренебрежительно! – мне, и протянул снисходительно два пальца. Я, не вставая, выдвинул навстречу оба своих. Игорь был старше менее чем на пять лет).

Воздух сгустился. Самойлов, спасая положение, съерничал:

— Игорь, ты здороваешься, подразделяя нас по литературным рангам, так сказать, по звездам на эполетах?

Шкляревский, жеванув мундштучину папиросы, загнал ее в уголок рта, и припечатал задом свободный стул, подернутый от ближней компании. Закаменел.

Улучив момент, Самойлов предупреждающе шепнул: «Истеричен. Мстителен. Злопамятен».

Были запоминающиеся встречи-стыки и с тем же Самойловым, Александром Межировым, Андреем Вознесенским, Робертом Рождественским, Львом Озеровым, Петром Вегиным, Юнной Мориц, Кушнером Александром, Бродским Иосифом, Моревым Александром, Цветаевой Анастасией, Горбовским Глебом, другими неординарными личностями, но об этом я более подробно рассказывал в еженедельнике «Литературная Россия» пару лет назад в интервью, озаглавленном «Внутри схватки». Но дружить у меня как-то получилось больше с прозаиками и людьми постарше меня. Они мудрее и спокойней. С ними п о м о л ч а т ь можно хорошо. Ты же знаешь: «У поэтов есть такой обычай, // В круг, сойдясь, оплевывать друг друга». Обязательно свое мнение навязывать будут, ревность небелую таить, надменность проявлять, свое понимание поэтики, исключающее иное, долдонить.

А.Р.: » … нельзя не отметить, что Юрий Леонидович Кобрин уже давно ведет у себя в Литве подвижническую деятельность во имя и во славу русской поэзии и русской культуры, нарываясь порою на рифы русофобии, непонимания и даже ненависти и оставляя на их остриях клочья духа и плоти, плоти, претерпевшей уже смертельные угрозы…» Это из моей статьи «Юрий Кобрин: послесловие к себе». В твоем творчестве заметную роль играет гражданская лирика, отмеченная искренним пафосом правдолюбия и непримиримости, высоким патриотизмом и разоблачением межнациональной и межкультурной лжи во всех ее темных и изобретательных проявлениях. Это стоило тебе гонений, враждебных выпадов и даже травли со стороны бесстрашно означенных врагов. Вспомним хотя бы эпопею с установкой памятника Ганнибалу и Пушкину в Вильнюсе, стоившую тебе столько крови и душевных ран…

Ю.К.: Более чем двадцать лет назад памятник А.С. Пушкину, стоявший в сквере за Кафедральной площадью, под покровом июньской ночи демонтировали и перенесли в Маркучай, где в музее-имении невестки поэта Варвары и его сына Григория уже находились два бюста поверженного. Русофобы ликовали. А нормальные виленчане чувствовали себя оскорбленными. Плевок надо было брезгливо стереть. Убедившись, что демагогические возгласы русских «партийцев» и псевдопатриотов результатов не принесут и о возвращении бюста на прежнее место в условиях политистерии речи быть не может, я решил вернуть Пушкина «сосланного в Маркучай», как написал 14 июня 1992 года в стихотворении «Бедность богатых», в центр города, но в новом облике. Разработал проект с тем, чтобы установить новую скульптурную композицию у стен Пятницкой церкви, где в 1705 году Петр I крестил Ганнибала, прадеда великого Александра. И с этой идеей пошел к тогдашнему митрополиту Виленскому и Литовскому Хризостому. Владыка написал поддерживающее письмо мэру города. Не буду сейчас рассказывать о всей пятилетней борьбе за воплощение этой идеи в жизнь, о политических инсинуациях и доносах, как литовских, так и русских этнофетишистов. За это время три мэра сменилось! Сейчас только скажу: отказывали мне в разных инстанциях более двадцати раз. В том, что памятник будет открыт, еще за сутки до установления уверен я не был. Ожидал очередной каверзы. Собираюсь написать об этом подробно и назвать поименно всех, кто, скажем так: гадил. И с литовской, и с русской стороны. Вот так они точно останутся в истории Вильнюса. Но 5 мая 2011 года все-таки открытие состоялось в присутствии сотен ликующих горожан. Профили знаменитого прадеда и гениального правнука смотрят друг на друга из сомкнутых материнских ладоней России. Высота монумента (от основания до кончиков палец, исходящих с пъедестала) –2,5 м, с православным крестом – 3, 48 м). На изготовление бронзовых ладоней ушло около 200 кг металла. Масса гранитного основания – 1650 кг. На него нанесена надпись на литовском и русском языках: «По благословению митрополита Виленского и Литовского Хризостома в дар Вильнюсу – Фонд писателя Константина Воробьева». Это первый в мире памятник, где увековечен арап Петра Великого, а Пушкин в этот день вернулся из ссылки. А я, воротясь домой, выдохнул стихи «Памятник», перехватившие горло. Монумент и стихотворение вызвали бешенство и истерию. Взвизгивал телефон, из интернета подозрительно пахло…

А.Р.: Чтобы ты пожелал сегодня, с высоты прожитого и пережитого, своим лучшим врагам и верным недоброжелателям?

Ю.К.: Как любил изрекать лидер одной могущественной и исчезнувшей страны, который не обладал и тысячной долей личного капитала нынешних власть имущих, «с чувством хлубокохого внутреннехо удовлетворения» я желаю крепкого здоровья, успехов в труде и долгого пребывания в негодяйстве. Благодаря им написал лучшие свои стихи. Льщу надеждой, что их дети и внуки это оценят: имею ввиду заслуги родственников… «Желаю здравствовать с иудиною метой, // вершите суд, в нем строчек не сотру. // Ведь так необходимы вы поэту! // Пока враги живут, я не умру.».

Искренне говорю: — Живите долго!
А.Р.: « Я, старый атеист, у Бога на пороге… Молю Тебя, продли, продли мои дороги!». Является ли лирика для тебя и сегодня неким душеспасительным земным якорем?

Ю.К.: Душеспасительным якорем может быть только молитва. А лирика – путь к ней в поисках обретения веры. Я в пути. И Бог знает, кто или что будут с него сбивать.

А.Р.:Если бы ты не родился поэтом, то кем и почему?

Ю.К.: Им и не родился. До сих пор пытаюсь стать. Иногда кажется, что получается, порой, — что нет. Я — человек, пишущий стихи, когда становится невмоготу. Поэты это — Пушкин, Лермонтов, Блок. Они – связь между прошлым, настоящим и будущим. Ряд может быть продлен читателем, если читатель т а л а н т л и в. Остальные пусть не беспокоятся. Неинтересно. Если бы было возможным, стал только созерцателем, но, увы…

А.Р.: «Мной взращенное безмолвное искусство» – обронил ты однажды. Как бы ты определил со стороны свой стиль, творческую манеру Юрия Кобрина?

Ю.К.: Как жесткий лиризм при скупости словаря, что не означает языкового нищенства. Жесткий лиризм, в котором раздраженный звук дает незаимствованную интонацию.

А.Р.: Кого из классиков ты чаще всего перечитываешь и есть ли кумиры, которые разочаровали тебя с годами?

Ю.К.: Ответил уже раньше. Следую заповеди: «Не сотвори себе кумира». Потому и не разочаровываюсь.

А.Р.: «И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю». Развивая этот пушкинский «длинный свиток» воспоминаний, о чем, мой друг, ты жалеешь в жизни?

Ю.К.: Что многого не знаю и многое не умею.» Не ново под луною все и ново, // но тьма собой всевластно застит свет…// Лучину жгу, в неведенье сурово// изобретаю вновь вело-сипед…».

Интонационно эти строки подверстываются к стихотворению «На тропе», помеченное 1999 годом. Прямая линия не прерывается: «Где иду, там разреженный воздух, // тени душ, бывших стран, мертвых тел. // Ежедневье с прозрением грозным, что уже все я в жизни успел.».

А.Р.: Как бы ты определил свое самое большое разочарование в прожитом, в людях и в чем твои главные радости в сей Божий день?

Ю.К.: Тем, что нет тех границ той страны, которую можно было перестроить. И преобразить совокупность всех ее «измов» в человеческое лицо, но митингующее стадо извергло на трибуны лжепастырей и провозгласило им Осанну с тем же восторгом, с каким затем стало возглашать: «Распни!». А радости? Внучке Екатерине исполнилось двадцать лет, внуку Артему нет еще и года. Хотелось бы поздравить его с такой же датой, как у сестры в здравом уме и без физической немощи.

А.Р.: Что бы ты пожелал тем, кто вынашивает в душе свои первые стихи и только приоткрывает для себя тяжеленые врата в великую и безжалостную страну Поэзии?

Ю.К.: Терпения. Не спешить с публикациями, чтобы потом «…не было мучительно больно». И стыдно. Но это пожелание для стихотворцев, а не для писоманов. Бойтесь излишнего ячества и потерянности в граде и мире, но, если сгибают, распрямляйтесь!

А.Р.: Юра, возможно, есть вопрос, который ты ожидал и который я не задал тебе.

Ю.К.: Не ожидал. Вообще не люблю давать интервью. Особенно, когда оно приобретает печатный или радиотелевизионный формат. Зачастую в этом есть что-то от «Посмотрите, какой я умный!». Эксбиционизмом не страдаю.

А.Р.: Поэтому я очень благодарен тебе, что ты дружески согласился ответить на мои угловатые вопросы, не обронив, ни единого петушино-павлиньего пера, коими усыпаны окололитературные орбиты и интернет-пустоты, и грациозно пройдя по насущной и незримой нити вкуса такта и благодарной памяти.

И последний вопрос, который я «немилосердно» задаю всем, кто предшествовал тебе на страницах «Эмигрантской лиры». Представь, что мы, благодушно собеседуя, подошли к некой гипотетической могиле, на которой означены долгие-долгие годы жизни поэта Юрия Кобрина, которые я ему от всей души желаю. Какую бы эпитафию ты мог на ней представить?

Ю.К.: Один из многих.

афиша афиша афиша афиша

Оставьте свой комментарий

avatar
600