Народную музыку многие почему–то ассоциируют лишь с гармонью, баяном и надрывными голосами. Так вышло, но настоящие белорусские дуду, гусли, лютню можно услышать крайне редко: на них разве что студенты университета культуры играют.
«Я вот смотрю на наши ансамбли, даже самые знаменитые, и понять не могу: почему они так мало используют дудок. Хорошо, если одну на весь оркестр имеют. А ведь на каждую песню нужно свой тембр подбирать. А у нас и классику, и эстраду, и народные композиции на одном баяне исполняют», — сокрушается 76–летний мастер народных музыкальных инструментов из приграничной с Польшей деревни Одельск Марьян Скромблевич. В газетах его частенько называют человеком–оркестром. Экспедиция «Возродим народные промыслы» заглянула в музей и мастерскую уникального маэстро–самоучки: музыканту и столяру в одном лице, чье творчество признано нематериальным историко–культурным наследием Беларуси.
***
Марьян Антонович одну за другой снимает со стены сделанные его же руками многочисленные дудки: первую, вторую, пятнадцатую. Парные — «пять в одной», поршневые… Одинаковых среди них нет. Каждая звучит по–своему. Первую же мастер Скромблевич, на тот момент бессменный руководитель развалившегося в связи с перестройкой самодеятельного хора гродненского автобусного парка N 1, выточил еще в начале 90–х — на станке в цехах собственного предприятия.
— Тональность зависит от длины инструмента, высота звука от толщины отверстия, — нынче уже с позиции профессионала делится нюансами музыкального ремесла Марьян Скромблевич. — Трубка сопрано должна быть диаметром 12–15 мм, альт и тенор — 18–20 мм, бас — 30–50. Звучание зависит и от свистка. Как–то мне сон приснился: нужно сделать двойной надрез. Звук сразу получился объемным. Поменял форму — обтекаемым. Удлинил — дудка стала играть мягче.
Один такой «хенд–мейд» корреспонденты «СОЮЗа» получили от мастера в подарок. Признаться, удивились. Да, созданные руками Скромблевича инструменты за долгие годы разъехались по многим странам мира, появились в Гродненском музыкальном училище, в академии музыки, в университете культуры, у солистов народного хора имени Цитовича. Но мастер утверждает: продает или даром отдает их в чужие руки крайне редко. Сомневается: сможет ли когда–нибудь сделать точную копию.
— Есть, например, в моей коллекции перуанская флейта. Парень на ней на улице играл, я подглядел и захотел повторить. Звучание — великолепное. Загвоздка была в том, как ее выточить. Просверлить не получится. Нормально зажать — тоже. Года три мучался, ночами не спал, разные стержни закручивал. А потом придумал специальные насадки. Пошел к токарям на работе — мужикам с золотыми руками. Профессионалам, которые в свое время даже орденами Ленина были награждены. Они и помогли. Инструменты — уникальные. А что за них выручишь? Пусть лучше люди ко мне приезжают их слушать. Была у меня флейта. Играла так, что люди повторяли: мы не можем забыть этот тембр. Дуть в нее, хоть я и ругался, пытались многие. Так она и вовсе играть прекратила. Я и говорить с ней пытался, и переделать, только толку…
***
В музейной комнате ревут пастушьи жалейки — камышовые трубочки с раструбом из настоящего коровьего рога, варить который нужно восемь часов, затем вычищать. Дома между тем такую работу не сделаешь: слишком запах неприятный. Гудят громогласные охотничьи рога, о которых еще Адам Мицкевич в «Пане Тадеуше» писал. Насвистывает негритянские мелодии необычная флейта. Будто натянутая струна звучит дрымба — белорусский аналог чукотского варгана. Вот маэстро Марьян дудит в дуду. Традиционный белорусский инструмент, который многие поначалу принимают за шотландскую волынку, музыкант делал трижды в жизни. Одна нынче хранится в Гродненском краеведческом музее. Другая — у шотландского музыканта. Скромблевич вспоминает: дуду иностранец увидел во время одних из «Дажынак». Заказал. Забрал через год.
— За неделю, конечно, такую не сотворишь. Нужно настроить каждую деталь, подогнать тональность, прошить меха. Они из натуральной кожи. Три дня воздух держат. Шили в цехе обшивки сидений автобусного парка.
В его руках играет, кажется, все. Даже диковинные деревянные рыбы–окарины, которые поначалу принимаешь за обыкновенные поделки.
— Вообще–то этот инструмент во всем мире делается из глины, — замечает Марьян Скромблевич. — Мне никто не верил, что такую можно сделать из дерева. А у меня получилось. Вот послушайте. Глина дает резкий звук, а дерево более приглушенный. Хотя на больших окаринах играть не слишком–то и удобно.
На мгновение нам вдруг кажется, будто мы приехали не в типичный сельский дом культуры, а забрели куда–то на болото, где курлычут журавли, крякают дикие утки, кукуют кукушки и хрюкают кабаны. Это дедушка Марьян научил собственные инструменты мастерски подражать звукам природы. Рассказывает: один из пролетающих мимо журавлей поверил и действительно отлучился от косяка проверить, кто его зовет…
***
— Сколько времени, Марьян Антонович, нужно, чтобы сделать один инструмент? — интересуемся.
— Когда неделю, когда и месяц. Другое дело, что некоторые куски деревьев в соломе под навесом сохнут до десяти лет. В печи же их сушить запрещено. Причем срезать деревья нужно строго в определенное время. Поздней осенью, в полнолуние, когда уже опали листья и плоды. Сок к этому времени уходит в корни. Дерево уже сделало свое дело и отдыхает. Как тот человек, который в отпуск уходит. А вот сейчас — нельзя! В начале августа дерево вырабатывает яд против гнили. От таких дров и угореть немудрено.
Дерево, к слову, утверждает Марьян Антонович, дереву рознь. Ясень дает резкий звук, клен — наоборот. Для флейт, помимо всего прочего, используют грушу. Для дудок — вишню, орех, рябину, черемуху… Дерево мокрое звучание занижает. Миндальное масло — пропитка — делает его более бархатным. Обычный лак между тем просто забивает поры.
— Миндальное масло мне хлопцы с юга привозят — из Италии в основном. У нас же такого нигде не найти. Ни в гипермаркетах, ни в аптеках, — горюет Марьян Скромблевич.
Точно так же с миру по нитке собирают для одельского маэстро и «сырье» для музыкальных инструментов. Материал иногда приезжает с другого конца света. «Одну дудку сделал из индийского дерева — мне столяр пару кусков деревянной тары, в которой доставили оборудование для завода «Азот», отжалел. Из Индонезии привезли бамбук — мужики, которые на рынке удочками торговали. Из него я делаю «трости» — специальные свистки для жалейки. А вот за «чаротом» — камышом — хожу сам».
***
Посреди музея — огромный обтянутый кожей 300–летний барабан. Его маэстро Скромблевич нашел где–то на чердаке и вернул к жизни. Марьян Антонович тем временем — уже на прощание — берет в руки еще один «реанимированный» музыкальный инструмент — гармонь.
— Есть в наших краях ансамбль. Баян у них поломанный, на сцену стыдно нести. У этого инструмента завышенный тембр, его звук давит на голову, от него закладывает уши. Предложил: давайте поправлю. Еле силой забрал, обещал, что через две недели привезу. Неужели им это не надо? — возмущен Скромблевич.
Уезжая, корреспонденты поняли одно: пока жив целый человек–оркестр, о культуре в этих приграничных краях будут вспоминать не только «для галочки». Он — гордость, местное наследие, хотя, как признался сам мастер, ему этот статус «абсолютно до лампочки».
Дмитрий Умпирович.