О том, что было, не забудем…

Весть о начале войны летом сорок первого года для меня, в ту пору десятилетней девочки, не была громом среди ясного неба. Еще ранней весной в городе Николаеве на Украине, где тогда жила наша семья, в доме №1 по улице Большая Морская, было ощущение тревожное, напряженное ожидание разгадки: «Будет война или не будет?»

Если завтра война…

Повсюду говорили о диверсанте, якобы пытавшемся проникнуть со злонамеренной целью на станцию Водоканала, о шпионах, которых будто бы распознавали даже дети, обратив внимание на необычные ботинки дядек, щедро угощавших конфетами. А по ночам, ближе к лету, я просыпалась от грохота танков. Бронированная колонна сворачивала с нашей Большой Морской на улицу Розы Люксембург и направлялась к Варваровскому мосту, в сторону южной границы.

С наступлением тепла активизировали свою деятельность сандружинники. Прямо на тротуаре раскладывали носилки, показывали, как перевязать рану, остановить кровотечение, учили пользоваться противогазом. Днем и по вечерам довольно часто из репродукторов звучала песня Лебедева-Кумача «Если завтра война», где слово «война» стояло рядом со словом «завтра». Город был наводнен разными слухами, опасениями, ходили анекдоты, становившиеся достоянием нас, детей, о…Гитлере. И это несмотря на то, что официально СССР и Германия находились в дружеских отношениях, гарантированных заключенным 23 августа 1939 года советско-германским договором о ненападении. Некоторые из этих произведений устного народного творчества до сих пор хранятся в моей памяти. Вот хотя бы этот «Гитлер приехал в Москву и попросил Молотова, чтобы ему сшили костюм, отрез на который он привез с собой. Заказ был выполнен в кратчайший срок. «Моему портному в Берлине хватало материала только на брюки, а у вас я получаю еще в придачу пиджак и манишку!» — сказал он. На что Молотов спокойно ответил: «В Германии – вы человек большой, а у нас – маленький».

В анекдотах Гитлер представал в неприглядном свете: злой, хитрый, коварный. Вот, к примеру, такой анекдот. На международной конференции Гитлер вбил в сиденье стула Сталина с надписью «СССР» гвоздь, замаскировав его торчащее снаружи острие. Но это не укрылось от проницательного взора Сталина. Вернувшись в зал, он сел на стул Гитлера с надписью «Германия». Тот возмутился, на что Сталин ответил ему: «На Германию сесть можно, а на СССР нельзя».

По истине пророческим, если не в деталях, то по сути, являлся анекдот под названием «Портрет»: «Гитлер встал напротив висевшей на стене картины, запечатлевшей его портрет, и спросил: «Что со мной будет?» Портрет ответил: «Меня снимут, а тебя повесят».

Утром в понедельник 23 июня отец отправился в военкомат, а в полдень на Большой Морской появилась Красная кавалерия. Мостовая с обеих сторон была запружена людьми. Женщины, вытирая слезы, махали всадникам платочками, а мы, дети, в каком-то нервном возбуждении подбегали к конникам и вручали им цветы, карандаши, листки, вырванные из школьных тетрадей. Кавалеристы улыбались, низко наклоняясь, брали наши дары и

продолжали свой путь по довоенному «танковому маршруту». На груди у них были широкие тесемки с надписью «Москва – Берлин».

В тот же день, когда закончились все мои канцелярские принадлежности, опустела клумба в саду, я услышала разговоры в толпе, что рядом с нами живут сотни, тысячи немцев. Все они теперь наши злейшие враги, которых надо опасаться…

О том, что в городе было много этнических немцев, чьи предки заселяли

Причерноморские земли еще во времена Екатерины II, я знала с самого раннего детства. В 1936 году мой отец был направлен на руководящую работу в Николаев. Ему предоставили две комнаты с кухней в доме, ранее принадлежащем немецкой семье, которая собралась переехать в Поволжье к главе семьи, который находился там в ссылке на свободном поселении. Довольно длительное время бывшая владелица и трое ее детей собирались в дорогу. Улаживали дела, оформляли документы. Занимали они две оставшиеся комнаты, которые впоследствии были предоставлены еврейской семье – папиного заместителя Фили Чалкова. А пока мы жили под одной крышей.

Буквально с первых же дней немецкие девочки – одна училась в восьмом, другая – в девятом классе, взяли надо мной шефство. Всегда с книгами под мышкой они таскали меня за собой. Водили в зоопарк, обсерваторию, во Дворец пионеров на встречу с известным героем-пограничником Карацупой, в свою школу на улице Большая Морская, размещавшуюся в полуподвальном помещении, где преподавание велось на немецком языке. Бывала я неизменной участницей их молодежных вечеринок. Меня носили на руках, подбрасывали под потолок, вовлекали в хоровод. Молодежь веселилась, шутила, танцевала под музыку патефонных пластинок. Когда эта семья уезжала, расставались мы как добрые друзья.

Хорошие отношения сложились со многими немецкими соседями, жившими в частных домах рядом с нашим домом, двух домов – напротив, в других местах. Со своими немецкими ровесниками я подружилась в Форпосте – центре досуга детей и подростков, где под руководством воспитательницы проводились увлекательные занятия, настольные и подвижные игры, разучивались песни, танцы к праздничным утренникам. Пели на русском языке, а песню «Широка страна моя родная» — на русском и немецком. Помню, с каким восторгом мы, словно не пели, а провозглашали: «Заген вир ден штольце ворт геноссе, фюлунг вир дас ист цузамменгельт» («Говорили мы с гордостью слово «товарищ», ощущали связь друг с другом»). А теперь, оказывается, мои немецкие подружки – враги. Однако появившийся в доме на короткое время мой мудрый, образованный, умерший с книгой в руке отец, уже одетый в военную форму с кубиками в петлицах, пояснил мне: «На нашу землю вломились не немцы, а фашисты. Они не принадлежали никакому народу, они «вышли» из него. Это выродки. Так еще в давние времена наши предки называли изгнанных из рода за плохие поступки людей, отказывая им в праве быть членом племени. Так что продолжай играть со своими немецкими подружками».

Годы тяжелых испытаний

Играть долго не пришлось. Вскоре «заговорили» зенитки, а затем на город посыпались бомбы, гитлеровские захватчики были почти у порога. Несколько семей из воинской части, к которой был прикомандирован отец, было решено срочно эвакуировать. В их числе была и наша: мои две сестрички, братик и моя вторая мама, заменившая мне родную, умершую. Не оставил мой папа в беде и семью соседа, своего бывшего заместителя, который был на тот момент «мобилизован и призван». Нарушая законы, отец в документе, выданном нам для обустройства в Ростове-на-Дону, после печатного текста написал своей рукой: «С ними следует сестра жены Клара Чалкова, ее дети – Фима и Алла». Нас втиснули в теплушку с деревянным настилом, без матрасов и даже соломы, надолго ставшую нашим домом на колесах. По разным причинам и обстоятельствам нас перевозили с места на место, на несколько суток загоняли теплушку в тупик, но когда находилась свободная железнодорожная ветка, мы продолжали свой путь. Супом, чаем, лекарством и спасением был станционный кипяток. На фронте шли жестокие бои, у станков стояли женщины и подростки, полстраны уже было оккупировано фашистами. Но, несмотря на великое переселение народов, промышленных предприятий, хаоса в стране не ощущалось. Беженцы не оставались без крова, им выдавали хлебные карточки, помогали найти пристанище, трудоустроиться. Более того, сведения о местонахождении того или иного эвакуированного можно было получить, послав запрос в город Бугуруслан Оренбургской области. Невидимая четкая организационная работа тыла, сопряжение всех систем его механизма стали одним из слагаемых Великой Победы. Пройдут годы, и я узнаю, что в войну заместителем председателя Совнаркома СССР по эвакуации был Алексей Косыгин.

В Пензе, куда нас, беженцев, привели дороги войны, находился госпиталь №408 из Николаева, где стала работать мама, в ее обязанности входило разносить раненым письма, газеты, журналы, боевые фронтовые листки. Лечили здесь и пленных гитлеровских офицеров. Как рассказывала мама, держались они высокомерно, не скрывая своей злобы по отношению к окружающим их людям. Я часто бывала в этом госпитале, пела на его сценической площадке знаменитую «Землянку» («Вьется в тесной печурке огонь…»), заходила в палаты тяжелораненых красноармейцев, приносила им, как в начале войны конникам, карандаши, листки из школьных тетрадей, писала адреса на конвертах-треугольниках. В госпитале часто звучали отрывки из поэмы Пушкина «Полтава». Строки о благородстве, милосердии, великодушии русского царя Петра I вызывали просто-таки ликование, громкие аплодисменты: «…в шатре своем он угощает своих вождей, вождей чужих, и славных пленников ласкает, и за учителей своих заздравный кубок поднимает». Своими глазами я видела, как в коридоре госпиталя оступившегося и падающего с костылем пленного гитлеровца мгновенно подхватил раненый красноармеец, проявивший истинные ценности души российского воинства, пронесенные через века.

Во время войны Пенза приняла в свои объятия тысячи и тысячи эвакуированных из Украины, Белоруссии, Прибалтики. Нашли здесь приют также известные деятели литовской культуры: Людас Гира, Антанас Венцлова, Юстас Палецкис и другие. Отсюда ушли на фронт Эдуардас Межелайтис, Владас Мозурюнас. В доме на улице Карла Маркса, 7 жила Саломея Нерис. Писала стихи, проникнутые верой в победу. Но путь к победе оплачивался дорогой ценой, о которой не сообщалось в сводках Совинформбюро.

Однажды медсестричка из 408-го госпиталя попросила меня пойти с ней навестить ее знакомого, находящегося в госпитале недалеко от города, в бывшем имении русского мыслителя Петра Чаадаева. Молодые люди расположились в парке на скамейке, а я чуть поодаль рисовала на песке. И услышала, как раненый сказал медсестричке: «Под Сталинградом я чудом уцелел. Из нашей дивизии в живых остались только пять человек…»

Время было тяжелое, и выжить, не пасть духом помогало искусство. Музы не молчали, хотя некоторые противились этому. Ведь не зря же родились такие слова: «Кто сказал, что надо бросить песню на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне!» В Пензе всегда был переполнен зрительский зал клуба железнодорожников, где проходили представления эвакуированного из Ростова-на-Дону Театра оперетты. В его репертуаре были «Сильва», «Баядерка», «Принцесса цирка», «Фиалка Монмартра» Имре Кальмана, произведения других известных композиторов. Я и моя подружка Тоня всеми правдами и неправдами пробирались на дневные спектакли, пересмотрели все поставленные в театре оперетты, и были на седьмом небе от счастья. Чарующая музыка, искрометные танцы, потрясающая игра исполнителей ролей заряжали энергией, бодростью не только залечивших раны и отправлявшихся на фронт бойцов, но и пензенцев. Когда артисты уезжали домой в освобожденный от фашистов Ростов-на-Дону, провожал их чуть ли не весь город.

В Пензе беженцы часто приходили на улицу Советскую, где была установлена большущего формата карта СССР с ленточкой, обозначающей линию фронта. По мере наступления советских войск, стеснивших врагов, эта ленточка передвигалась. Люди с нетерпением ожидали, когда же, наконец, она приблизится к их родным местам.

В селе Губашево

Волею судьбы в конце сорок четвертого года наша семья оказалась в селе Губашево Куйбышевской области. Школа находилась в большом рабочем поселке, где жили и работали многие советские немцы. Историю преподавал немец, русский язык – немка. Говорили они с акцентом. Помню, как мы в классе давились от смеха, когда учительница читала нам текст диктанта: «На берегу реки построили маленький (т)домик», Но никто не относился к ней враждебно и не отождествлял с врагом.

Вопреки надеждам, что войну легче пережить в деревне, пребывание в Губашево стало для нашей семьи тяжелейшим испытанием. Были дни и месяцы, когда мы ели похлебку из размоченного в воде хлеба и пшенную кашу, сваренную без жира, а подчас и без соли. Даже за деньги, выдаваемые по военному аттестату, в магазине нельзя было ничего купить. На рынке цены – заоблачные. Жилось нелегко всем, но, понимая, как много нужно Красной армии для победы над врагом, люди отправляли посылки на фронт, отдавали в фонд обороны последние ценные вещи, деньги, накопленные многолетним трудом.

Однажды в классе мы решили подсчитать, сколько нужно летней и зимней форменной одежды для воинов одного полка: гимнастерок, брюк, кителей, шинелей, полушубков, шапок-ушанок, шарфов, фуражек, нижнего белья, ботинок, сапог, валенок, портупей и многого другого. Подсчитали и удивились полученному огромному арифметическому числу. А ведь тогда под ружьем был не один, а сотни, тысячи полков. И всех необходимо было обеспечить обмундированием.

Посылку на фронт из Пензы отправляла я. Довольно быстро пришло благодарственное письмо. Почта в те уже далекие от нас времена работала молниеносно и безотказно. В посылку я вложила носки, рукавицы, телогрейку, махорку, леденцы и записочку со словами: «Бейте ненавистного врага!» О себе ничего не написала, а фронтовик принял меня, ученицу четвертого класса, за девушку. Поэтому на его письмо я не ответила.

Неожиданно в Губашево, получив краткосрочный отпуск, приехал отец. Увидев исхудавшую жену, «святящихся» детей, сразу же решил ехать в освобожденный Кировоград, где жила его мама, наша бабушка, у которой были свой сад, огород. Из Кировограда отец должен был прислать в Губашево вызов семье. По законам того времени без такой «бумажки» въехать на территорию, где еще недавно хозяйничал враг, запрещалось.

На свой страх и риск отец взял меня с собой. Ехала я единственным гражданским пассажиром «зайцем» без билета. Сердце проводницы дрогнуло, глаза повлажнели, когда она увидела бледную, худенькую, маленькую девочку, и не смогла меня высадить с поезда. Спального места у меня, естественно, не было. Ночью, скрючившись, я устраивалась за чемоданами на багажной полке, а днем блаженствовала на отцовской с мягким матрасом.

По пути следования поезд часто останавливался на разоренных, разрушенных фашистами станциях Белгорода, Великих Лук и других. Военные высыпали из вагонов, курили, рассказывали анекдоты, шутили, часто пели «Огонек» («На позицию девушка провожала бойца…»), «Мою любимую» («Я уходила тогда в поход…»). На одном из таких привалов впервые услышала неизвестно кем сочиненную простенькую песенку, но проникнутую духом братства с союзниками по антигитлеровской коалиции, верой в победу. Цепкая детская память мгновенно впитала ее слова, которые помню до сих пор:

Девушка из штата Колорадо.
«Девушка из Унион Совет.
Девушка чернее шоколада.
Девушка есть самый белый цвет.
К девушке вернемся мы со славой
На свою любимую землю.
Джонни скажет девушке «Ай лав ю».
Ваня скажет «Я люблю».

Возвращение на Украину

В Кировограде сразу пошла в школу № 11, где до войны учился поэт-фронтовик Арсений Тарковский. Ни парт, ни столов здесь не было. Выбитые взрывной волной окна заложили кирпичом, оставив вверху узкую полоску, чтобы в помещение проникал свет. Ученики приносили свои стулья, табуретки. Тетради делали сами: разрезали и сшивали коричневого цвета оберточную бумагу, на которой расплывались чернила. На занятиях сидели в пальто. Наряду с целым рядом предметов изучали и немецкий язык. В моем классе над черной грифельной доской висела широкая бумажная лента с ленинским заветом по-немецки: «Lehren, lerhen und lerhen» («Учиться, учиться и учиться»). Мы, дети, в войну быстро повзрослели. Нас, как и родителей, охватывали страх, тревога, отчаяние. Решалась судьба страны. Наше поколение воспитывалось в атеистическом духе, мы не учили и не читали молитвы, но нуждались в моральной поддержке, утешении, душевном спасении. Молитвами для многих из нас, неверующих, стали изречения писателей, стихи поэтов. У каждого была своя такая «молитва», у меня своя: «Мы можем пережить большое горе, мы можем задыхаться от тоски, тонуть и выплывать, но в этом море всегда должны остаться островки».

Когда Родина оказалась в опасности, многие известные художники слова «с лейкой и блокнотом, а кто и с пулеметом», как писал Константин Симонов, отправились на передовую. Сводки Совинформбюро, радиопередачи, газеты стали неотъемлемой частью учебы школьников. На урок истории наша учительница приходила со свежими номерами «Правды», «Известий», читала нам публицистические статьи, особенно часто Ильи Эренбурга. Выявляя античеловеческую сущность фашизма, писатель не отождествлял его с немецким народом, а напоминал о его истории, большом вкладе в мировую культуру.

В Обращении советского правительства к народу в первый день Великой Отечественной войны говорилось: «Эта война навязана нам не германским народом, а … кликой кровожадных фашистских правителей Германии». С таким пониманием мы, дети войны, вошли во взрослую жизнь. У наших детей понятия «немец», «немецкий» не ассоциируются со словом «враг».

Хорошо помню, как однажды в летний жаркий день в начале 60-х годов века минувшего в комнату влетел мой пятилетний сынишка Игорек, взъерошенный и мокрый от пота, напиться воды. Дети играли в войну. «Ну, ты, сынок, конечно, красный командир»,- сказала я, даже не сомневаясь в положительном ответе. Но он неожиданно для меня с гордостью выпалил: «Нет, мама, я немец! Солдат!»

Сегодня, когда мы с Игорем обсуждаем какие-нибудь проблемы и не сходимся во мнении, я в шутку говорю ему: «Ну, понятно. Ты же у нас немец…».

Встреча спустя 50 лет

На своем жизненном пути мне  часто доводилось встречаться с немцами. В новых исторических условиях, когда Литва стала независимой республикой, в Вильнюсе была создана немецкая община со своим печатным органом «Baltische rundschau». Сотрудничать в этой газете меня пригласил немец – Генрих Лотц. Я побывала во многих городах Германии, приобрела там много хороших друзей. Были встречи, дискуссии, минуты откровений. Мои собеседники говорили, что без вклада Красной армии в борьбу с фашизмом мир не праздновал бы победу во Второй мировой войне. И о том, что немцы испытывают сегодня чувство вины за причиненные нацистами страдания советским людям. В подтверждение этому может послужить подлинная история, вошедшая в летопись моего рода.

В 1942 году моя двоюродная сестра Галина Канделинская в пятнадцатилетнем возрасте была угнана оккупантами на принудительные работы в Германию. Оказалась она во Франкфурте-на-Майне на «невольничем» рынке, где ее взяла немецкая семья в служанки. Галя присматривала за пятилетним мальчиком по имени Райнер, водила его на прогулки, терпела его капризы, стращала белым медведем, когда он особенно проказничал. В воскресенье хозяева давали ей выходной. Ранним утром с рюкзаком за плечами, с припасенными с вечера в нем продуктами отправлялась она к своим землякам, трудившимся на военном заводе. Весной сорок пятого года после отлучки служанка к хозяевам не вернулась. Попала под бомбежку. После войны Галя вернулась в Кировоград, окончила среднюю школу, Днепропетровский университет, работала, вышла замуж. В конце 80-х годов, будучи уже на пенсии, она получила письмо из Германии  от… своего бывшего подопечного Райнера Бахманна. Он сообщал, что его родители оставили завещание: «Обязательно разыщи Галю…». Они болезненно относились к нацистскому прошлому Германии. Встретились Галя и Райнер через пятьдесят лет. В 1993 году в Кировограде. Приехал Райнер не один, а со своим другом Диттером Нивелем, владеющим русским языком. До самой кончины Галины они поддерживали друг с другом связь. Райнер присылал Гале не только письма, но и немецкие марки.

…Прошли годы, но я в мельчайших подробностях помню первый праздник Великой Победы. И тост отца, накануне выписанного из госпиталя. Как известно, Обращение советского правительства к народу, прозвучавшее по радио 22 июня 1941 года в двенадцать часов дня, завершилось словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Из этих фраз отец исключил два слова «будет» и в кругу участников застолья произнес: «Наше дело правое. Враг разбит. Победа за нами…».

Жанна НАУМОВА.

афиша афиша афиша афиша

Оставьте свой комментарий

avatar
600