Гнев и скорбь Аблинги

Фото из архива Н. Жукова

23 июня 1941 года на Литовской земле была проведена первая кровавая экзекуция мирного населения. В деревне Аблинге немцы расстреляли 42 человека, которые  собрались здесь на свадьбу местных жителей: 33 жителя Аблинги, из них 20 мужчин и 13 женщин, 6 мужчин из близлежащей  деревни Жвагинис, и еще  двоих мужчин и одну женщину, которые приехали из других мест.

В первые дни  Великой Отечественной войны небольшая литовская деревня Аблинга попала в район боевых действий 505 полка 291 пехотной дивизии нацистской армии. 22 июня 1941 года гитлеровцы вошли в Аблингу, согнали местное население в амбар и держали их там всю ночь. В тот воскресный день здесь должна была состояться свадьба. Говорят, солдаты нашли дом, где должно было проходить торжество и было приготовлено много угощений, устроили там свою пирушку.

23 июня немцы, открыв двери амбара, прокричали: «Коммунисты и комсомольцы, выходите!». Никто не вышел. Тогда нацисты приказали всем выходить и бежать в сторону Лурда Марии, который находился у подножия холма. Послышались автоматные очереди, и 42 безвинных человека были убиты. Только несколько человек чудом остались живы.

Поводом для проведения кровавой акции стал обстрел красноармейцами немецких солдат из отряда велосипедистов, из которых несколько человек были убиты. Кроме того, немецкие военные в домах местных жителей нашли оружие. По данным немецкой разведки, было установлено, что  некоторые жители поддерживали связь с Красной армией и помогали ей. После расстрела мирного населения немцы разграбили и сожгли усадьбы.

В 1972 году  в 7 км от местечка Эндреявас, у подножия  Жвагинского холма, был открыт мемориальный комплекс – 30 скульптур, выполненных народными мастерами. В 1978 — 1993 годах здесь действовал мемориальный музей.

Вот что рассказал литовский писатель Витаутас Петкявичюс в 1984 году о событиях того времени:

«Эта тихая, окруженная лесами жемайтийская деревушка приютилась у склона древнего кургана Жвагинис. Жили тут простые трудолюбивые люди. Из века в век они пахали землю и осушали болота, выращивали хлеб и лен, пасли в пойме Жялсвы гнедых жеребцов и черно-пестрых коров, затейливыми узорами тканей и звонкими песнями украшали свой быт, нянчили малых детей и приучали к труду подросших, а постарев, рассказывали внучатам сказки о богатырях, насыпавших на краю деревни высоченный холм. Завершив свой нелегкий путь на этой земле и тихо почив, обретали они покой на старом деревенском кладбище. 

Так повелось издревле, так было бы и сегодня, и завтра, и послезавтра, и еще много-много лет. И не всякий литовец, а тем паче заезжий человек из иных краев знал бы, что есть в живописном уголке Жемайтии скромная и незаметная деревенька Аблинга. 

Но грянула война. 

Простые люди войн не замышляют и заранее к ним не готовятся. В воскресенье двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года Аблинга готовилась сыграть свадьбу Басе Луожите, и забот у всех было по горло. 

Еще не рассвело, когда на недалекой границе с Германией застучали пулеметы, ударили пушки, с воем посыпались авиабомбы. Обезумевшие люди попрятались в оврагах и балках. Страшным ураганом прокатилась первая линия фронта, прогрохотала далеко на восток. Отступая, советские пограничники и местные активисты неподалеку от деревни уложили нескольких фашистов. Двое немцев нашли смерть возле колодца, где их настигла шальная мина, выпущенная самими оккупантами. 

Когда канонада стихла, обитатели деревни, словно не веря в реальность разворачивавшейся трагедии, вернулись к повседневным делам. Каким-то образом надо было завершить прерванную свадьбу, проводить гостей, собрать разбредшуюся, перепуганную грохотом скотину… 

Утром двадцать третьего июня в Аблингу вступил отряд карателей. Они пришли, чтобы расправиться с людьми, все преступление которых состояло в одном: это были советские люди. Разбойники пришли отомстить за убитых разбойников. Грабители, ворвавшиеся в чужой дом, что для них право хозяев защищаться? Каратели хватали мирных, ни в чем не повинных жителей Аблинги и загоняли в деревянный барак, где временно располагался магазин. Подвыпившая солдатня резала домашний скот, обыскивала и жгла избы, растаскивала крестьянское добро. 

К вечеру всех схваченных — и молодых, и стариков, и детей – согнали на дно оврага и после диких издевательств принялись расстреливать. По одному, по двое, по трое… И все это на глазах у остальных жителей деревни, ожидавших своей участи. После кровавой оргии от Аблинги остался лишь разносимый ветром пепел да несколько раненых женщин, случайно оставшихся в живых. Из-под горы трупов извлекли пятимесячную девочку Басе, которой фашистская пуля искалечила пальчики на руках, когда она цеплялась за расстрелянную мать. Кроме этой малышки спасся только десятилетний Йонас Жебраускас: ночью он выкарабкался из-под тел расстрелянных родителей и соседей. 

Так на второй день войны была уничтожена первая вставшая на пути фашистов литовская деревня и сорок два ее жителя – мужчины, женщины, подростки, старики, младенцы. 

А фронт уходил все дальше на восток. Информационные сводки с гневом и болью сообщали о других, еще более страшных злодеяниях фашистов. Преступлений было так много, и были они столь ужасны, что трагедия Аблинги померкла в этой всеобщей боли, в реках слез. Лидице и Орадур, Пирчюпис и Хатынь, Варшава и Ковентри звучали после войны чаще и громче, чем скромная, безвестная литовская деревушка. Но подлинная боль ничем не измерима, она бесконечна. А потому неуместно сравнение масштабов трагедий. И разве не трагедия – безвинная гибель даже одного человека?! 

…Минул тридцать один год с того кровавого июня сорок первого, когда об Аблинге вновь заговорила вся Литва. По инициативе резчика по дереву народного мастера Витаутаса Майораса в то лето в деревне Жвагиняй открылся своеобразный слет народных мастеров. Чтобы воскресить в монументе мертвую деревню, сюда съехались самые уважаемые, признанные в республике народные художники. (…) И началась удивительная, до тех пор невиданная и неслыханная работа. 

Витаутас Майорас долго лелеял свою идею: скрупулезно собирал материалы о расстрелянной фашистами деревне, дотошно расспрашивал оставшихся в живых свидетелей трагедии, жителей окрестных деревень, разыскал родственников погибших, пока наконец по крупицам не воссоздал биографию каждого мученика, определил его возраст, занятие, описал характер и интересы. И все-таки Майорас довольно туманно представлял, как же должна выглядеть в дереве воскрешенная из пепла деревня. Но вот он встретил Йонаса Жебраускаса, того самого Йонаса, который в тот страшный день выкарабкался ночью из-под трупов и, гонимый ужасом, бежал с места, где произошла трагедия. Напомню: тогда ему было всего десять лет. 

– Увы, ничего особенного я не могу тебе сообщить, – с сожалением говорил Майорасу Жебраускас, – помню только, как выбрался из-под груды мертвых тел весь окровавленный и бежал, бежал, пока были силы. А когда их уже не стало, все равно бежал. Боже мой, как же я тогда бежал!.. Даже когда солнце встало, я не мог остановиться. 

И вот после этого разговора мастера словно осенило. 

– Пусть каждый резчик выберет образ того из погибших, кто ему больше по душе, и работает так, как ему велят совесть и талант, – решил Майорас и раздал мастерам собранные им биографические материалы. 

 А потом состоялось своего рода распределение ролей, на котором было решено, какой мастер кому из погибших посвятит свою скульптуру, затем каждый выбрал один из огромных дубовых стволов – их свезли из соседних колхозов – и принялся за работу. Продолжалась она ровно месяц, ни о какой оплате за труд и речи не заходило. Каждый мастер стремился вдохнуть жизнь в твердое, трудно поддающееся резцу мертвое дерево. Каждый стремился передать в скульптуре свое представление об изображенном человеке и пережитой им трагедии… 

Двадцать девятого июля тысяча девятьсот семьдесят второго года создатели мемориала собрались на его открытие. Собрались и глазам своим долго не верили – словно не под их руками рождался памятник, словно не в их душах его корни. 

Со всей Литвы приехали в Аблингу люди, чтобы почтить память погибшей деревни и побыть, подумать у памятника, который народ воздвиг народу. Прикоснуться к нему рукой и сердцем. И когда со скульптур упали белые покрывала, перед взором собравшихся ожила расстрелянная и сожженная Аблинга: суровая и обвиняющая, величественная в скорби, как те могучие дубы, которые выросли и расправили свои кроны на родной земле… 

…Жили в Аблинге два приятеля, два неразлучных друга: Пятрас – веселый и прямодушный и Антанас – тихий и вечно задумчивый. Оба любили книги и лошадей, всюду ходили вместе… Они и погибли вместе: их нашли – связанных и заживо сожженных – около фундамента сарая Казимераса Вите. Вот и встали они теперь рядом, словно выросшие из общего корня близнецы, ожившие под руками народного мастера Римаса Пампараса, и, окинув взглядом сожженную деревню, сурово спросили: 

– За что? 

Неподалеку от них поднялся, выпрямившись в полный рост, еще один пахарь Аблинги – Ляонас Даусинас. Он словно поднялся из родной земли и, крепко ухватив плуг, остался теперь стоять на все времена таким, каким воскресила его Александра Домаркене, скульптор из Клайпеды. 

А чуть поодаль застыла с выражением невыносимой боли на лице соседка Даусинаса Марцеле Жебраускене. За одну ее руку ухватилась девятилетняя дочурка Яните, а за другую – шестилетняя Алдуте… Такими видели их последний раз люди – полуодетыми, бегущими от фашистских пуль по цветущему полю… Так и похоронили их жители соседней деревни, а девочки и мертвыми крепко держались за руки убитой матери. Такими и остались они в дереве – отцом заслоненные, но не спасенные. Это памятник погибшей семье, скупое и выразительное слово известного народного мастера Антанаса Багдонаса, обращенное и к тем, кто уже забывает, что такое фашизм. 

И чем дальше идешь мимо ставших деревьями у подножия и на склоне холма жителей Аблинги, чем дольше смотришь на эти одушевленные памятники, тем больше гордишься своим народом, тем крепче веришь в его бессмертие, тем прочнее и сам стоишь на своей родной земле. Такой народ нельзя ни растоптать, ни поработить, ни стереть с лица земли. 

…Они тоже выросли тут, в Аблинге, как и сеятель Юозас Жебраускас, у них тоже был добрый и открытый характер, они смеялись, слушая байки известного на всю деревню острослова – их свата, пели сочиненные им песенки, а потом вместе трудились. И падало в почву зерно так же весело, как и сейчас, вырастал такой же упругий колос, как и сама жизнь, как сотворенная человеком бессмертная легенда о том, что каждый пахарь на литовской земле после смерти становится деревом и здесь же, на политом его потом поле, охраняет Жизнь живых. 

Так выглядят скульптуры работы вильнюсского мастера Иполитаса Ужкурниса. Он был солдатом 16-й Литовской стрелковой дивизии и с оружием в руках громил фашистов, поэтому и скульптуры его мужественнее, суровее других, мимо них нельзя пройти, не остановившись. 

   Смотришь на изваяния, и кажется, что жизнь в Аблинге никогда не прекращалась. Как и в тот первый день войны, стоит празднично одетый, веселый кузнец из Картены Йонас Бенюшис рядом со своей избранницей – портнихой Басе Луожите. По требованиям свадебного ритуала их опоясывает один общий рутовый венок. Слегка поотстав, с выражением то ли удивления, то ли испуга на лице топчется в цветах их сват Казимерас Барбшис. Он словно извиняется перед собравшимися, что так не вовремя и уж совсем не для смерти сосватал молодых. А еще дальше, преисполненный боли и страха, наблюдает трагедию своих детей отец невесты, лучший музыкант Аблинги. Кажется, он вот-вот поднимет к плечу свою скрипочку, да только не свадебную польку заиграет, а похоронный марш… 

Это – реквием расстрелянной деревне. 

Это – плач по безвинно погибшим. 

Это – гимн народу, который захватчикам никогда не поставить на колени».

Николай ЖУКОВ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.